Все тексты являются собственностью их авторов. По вопросам использования текстов связывайтесь с авторами.
Присоединяйтесь! С нами интересно! Статистика, реклама.
|
© 2007-2010, LittleDeadBertha.Com - это виртуальная графоманская тусовка, созданная графоманом для графоманов! Все тексты являются собственностью их авторов. По вопросам использования текстов связывайтесь с авторами. Присоединяйтесь! С нами интересно! Статистика, реклама. |
me_in_socks |
 |
proval
08-06-2009 20:26 |
|
БОЛЬНИЦА 4ый этаж Первым абонентом, которого мы с отцом встретили за железными прутьями двери на четвертом этаже, был молодой человек кавказской национальности. Он размахивал руками, майки на нем не было, зато на плечах висели красноречивые синие звезды вора в законе. Из его левого бока тонкой струйкой текла венозная синяя кровь. –блядь, хуй вы меня, суки, остановите! – орал он, — выпустите меня отсюда! — пойдемте, — наша провожатая взяла отца под локоть и мягко провела в первую дверь по коридору налево. Коридор был узким – метра два, не больше. Стены выкрашены в зеленый, окон нет, только двери ответвлений в комнаты. Насмотревшись на нетривиальное шоу, я последовал за ними. Комната была маленькой, там нас уже ждали. — не обращайте внимания, он ложкой вырезал себе подшивку, — мы с отцом переглянулись. Даже я – человек в теме, не ожидал такой жести. — вы кололись сегодня утром? – вторая сестра совершенно не походила на аптечную. Она была строга. Даже чересчур. Я почему–то ожидал, что за 100 с лишним грина в сутки вокруг меня будут бегать, но тут столкнулся со спокойствием катательницы катафалков. — нет, не кололся, — это была правда. я бы с радостью вмазался, но у меня ничего не осталось наутро. К чему? Проще было убить все накануне, чтобы кайфануть в последний раз как следует. — через сколько вас начнет ломать? — через час–полтора, — тут я соврал, несмотря на то, что легкий насморк и слезящиеся глаза уже свидетельствовали об отнятии, при моей дневной дозе – грамме, меня бы размазало часа через 3. Мне просто хотелось, чтобы мне дали то, что они там дают (никогда не знал точно название и систему снятия с опиатной зависимости в таких заведениях) как можно раньше. Естественное стремление рядового нарка. — раздевайтесь, — она продолжала сидеть в углу комнаты. — полностью? — да, — я разделся, бросив одежду на стоявший рядом стул. Возможно я выглядел суетливо. — присядьте, — я присел, а она обошла меня сзади. Что уж там она делала я не видел, но, судя по всему заглядывала в жопу, — встаньте, — я встал. — теперь поднимите яички, — я поднял, подумав, что, слава богу, ни разу не попал на мусора, который бы догадался приказать мне тоже самое. Обычно я возил медленный приклеенным изолентой к яйцам с обратной стороны. Мера предосторожности не бог весть какая. — у вас третья палата, вас проводят. Моим первым соседом по стандартной двухместной палате был Француз. Французом он был не по национальности, а по понятиям. Тоже из крыла, года на 3 старше меня, третья ходка в подобные заведения, бандит. Как ни странно, впоследствии оказалось, что он был единственным приличным человеком из всех с кем мне довелось делить палату. Помните заведение «Боцман» в Крыле? Это он крышевал его, хотя, может и привирал. В любом случае, сразу было видно, что человек в своей жизни повидал и побывал. Вполне характерным был его рассказ про проигрыш безумной суммы в карты на школьном дворе. Он отдал все до копейки. Через год. Даже несмотря на то, что ему было всего 14. Неделя на четвертом этаже была однообразной – уколы, облегчающие жизнь, душ Шарко, чернильные пятна, в которых я видел Дарта Вейдера, пришедшего на карнавал, целующихся лесбиянок и плывущие пароходы. Анализы, обследования и коллективные сидения вдоль стенки парочками – каждая возле своей палаты – обычный дневной рацион. Курить можно было везде, что не могло не радовать. Женщины лежали на пятом. По этажам процедурам нас водили почти что добровольцы – выпускники различных систем лечения, в частности выпускников 12 шагов. Система "12 шагов" плотно вливала бывших наркоманов в систему. Согласно их теории, если ты – наркоман, то это навсегда. Я видел многих пациентов, которые и спустя десятилетие продолжали ходить на сборища анонимных наркоманов, свято веря в то, что именно это спасает их от продолжения употребления. На самом деле, именно такие люди никак не могут по–настоящему завязать и нуждаются в каждодневной замене кайфа сосуществованием рядом с такими же «бывшими» наркоманами, как и они сами. Они изо дня в день продолжают в себе лелеять собственную зависимость, которая уже давно должна была закончится, если бы на эту кнопку человек сам не давил. Многие наркоманы после прохождения курса устраивались работать «сестрами милосердия» в ту же больницу, в которой лежали и сами, искренне полагая, что они делают доброе дело и помогают другим, действуя на основании пережитого и имея больший опыт. Медицинского опыта у них нет, но клиники всегда находят такого рода «добровольцам» применение. Я бы не удивился, если бы узнал, что первое время они работают абсолютно бесплатно, доказывая персоналу лечебницы преданность идее отказа от наркотиков и сокращая больницам расходы на обслуживающий персонал. Наркоманы, прошедшие систему 12 шагов, продолжают считать количество дней, которое НЕ употребляют, а не то количество лет, которое употребляли. Очевидное желание вернуться назад. Мне вообще кажется, что частным клиникам не выгодно, чтобы количество наркоманов в стране сокращалось. Может быть во мне говорит пессимист и гражданин своей страны, четко представляющий, что в ней творится, а может быть и здравый смысл, который подсказывает, что в соответствии со статьей 149 Налогового Кодекса РФ лечение наркоманов является деятельностью, освобождаемой от налогообложения. Принимая во внимание, что лечение обходится как проживание в дорогом отеле, мне не удивительно, что начиная с первого же дня пребывания в клинике врачи всем вдалбливали тезис о том, что 97% наркоманов неизлечимы и будут больны всегда. На чем основывалась данная статистика мне совершенно непонятно – лечение было анонимным, и проследить судьбу каждого из пациентов у клиник не было никакой возможности. На четвертый день пребывания, получив по своему законному утреннему уколу, мы с Французом сидим и курим возле двери в нашу палату, коридор как и всегда полог таких сидящих на корточках. Делать больше нечего, — только сидеть, и говорить. За пару дверей от нас из комнаты доносятся вопли «мама! мама! мама! мама!» — никак не могут снять пацана. Привязывать приходится. — да он заебал уже. Третий день воет, спать всем мешает. — да, хорош! «спать мешает», ты каждый вечер сестричкам ноешь, что тебя кумарит, тебя ставят, и ты дрыхнешь без задних ног. — ой, можно подумать здесь кто–то делает иначе, — мы дружно заржали. Вернее засмеялись, вернее ухмыльнулись. Сильные эмоции в любом случае блокировались лекарствами. На них сил просто не было. Сил? Да нет, желания. Медленный это прежде всего кайф внутри, им не делятся. — говорят, ему дозняк все повышают и повышают, а толку нихуя. — интересно, подохнет? — вряд ли, если три дня уже орет, то не откинется. Завтра уже проще будет. Я отошел в конец коридора, чтобы потушить сигарету в пустой кофейной банке. Вернулся, сел на свое место слева от двери. На корточки. Все там всегда сидели на корточках – подъездная, ну или тюремная, в зависимости от человека, привычка. Француз о чем–то думал, пуская кольца из дыма. — слушай, а у тебя барыга там остался? – он кивнул в сторону двери выхода. — да. — я сегодня выхожу на несколько часов, нужно бумаги кое–какие сделать. Может мутанем? Человек надежный? — человек–то надежный, только у меня подшивка через два дня, если я не буду чистым, меня ждут все круги ада, как от «Анатаксона». Помнишь такие эксперименты? — помню, помню. Такое люди не забывают, так что, блядь, я, естественно стремаюсь. — не бойся, тебе сначала все равно сделают провокацию – чуть–чуть сладкого растворенного Анатаксончика по вене для проверки реакции организма. Если у тебя в крови что–то будет, это всего лишь 5 минут ада и свободен. Если что, положат обратно, еще почистят. Я не был бы наркоманом, если бы не сказал: — ладно, смотри, вот монетка, — я достал свою счастливую португальскую монетку из кармана, — позвонишь ему и скажешь, что у тебя есть монетка с розой ветров. Он попросит описать ее, опишешь, передашь привет, скажешь, где именно я нахожусь. Дальше всё будет ровно. — ладно, — он взял протянутую монетку. — кстати, а как ты собираешься это сюда пронести? — как и в Бутырке. Главное поглубже засунуть, — и Француз, усмехнувшись, сделал жест как будто он засовывает большой палец правой руки себе в жопу. В этот же день вечером я разложил в сортире прямо на бачке. Две здоровые жирные дороги. Волна, наложившаяся на лекарства была с–ног–сшибающей. Француз уже отдыхал в комнате: — подогреем соседей? — говна не жалко, — я лег на свою койку и плотно залип с ритуальной приходовой сигаретой между пальцами. Подогрев соседей казался мне делом естественным. Я не учел одного (впрочем, в тот момент мне было все равно) –мудаки – соседи начали делить чек на шестерых так громко и с такими претензиями, что спалили всех. Было глупо ожидать иного от торчков. В тот момент, когда к нам влетел старший доктор, я был уже в глубокой отключке. Помню только свет фонарика в глаза, вопль, обращенный к Французу: — блядь, мудак! Ну, ты ладно, но ему–то через два дня на подшивку! и ощущение острой иглы в вене. Капельница. Мне не было стыдно. Я ни о чем не сожалел. В любом случае, почистили меня плотно. Провокация прошла прекрасно, первые два шва образовались на левом боку над короткой гусеницей капсулы подшивки. Подшивкой называли капсулу, состоящую из вещества, блокировавшего действие опиатов, которую зашивали под кожу, гарантируя, что даже если он уколется, он ничего не почувствует. Многие эту подшивку пытались пробить количествами употребляемого, но ничего не выходило. Был только один вариант избавиться от нее – вырезать. Зашивали этот самый блокиратор в ЦКБ, с которым, по видимости, у клиники был заключен договор. Меня дважды зашивал очень интеллигентного вида врач, который общался со мной как с обычным пациентом, терпеливо и по–доброму объясняя, что именно он будет со мной сейчас делать. Он не относился ко мне как к отбросу общества, коим я являлся. ** 3ий этаж А дальше меня спустили на третий этаж. Третий этаж встретил меня васильками. Ага, именно васильками. Первое воспоминание о третьем этаже, это я, бегающий по большой комнате и изображающий сбор цветов. Почему именно васильки? Без понятия. Почему я должен был это изображать? Мозгоправы сказали. Их, врачей, специализирующихся на духовном исцелении пациентов, было много. Парочка практикующих студентов, один студент актерского факультета Щуки (наверное, вживался в роль), одна девушка, у которой была легенда, что она была жената на бывшем наркомане и в связи с этим хочет получше узнать данную «субкультуру», один главный мозговед, который не опускался до общения с нами, и который, как я сейчас понимаю, занимался финансовыми делами всей компашки, еще был один «научный» работник с какими–то там степенями. Каждый из них отвечал за своего наркомана. Мне достался Максим – мужик лет 30, с весом далеко за центнер. Что–то особенного про него сказать не могу, но мне он нравился. Занятия пров одились индивидуальные и групповые. Каждый день по одной штуке. Врачи практиковали индивидуальный и групповой гипноз. На третий этаж заезжали люди уже прошедших снятие с физики, не имеющие никаких болезней (всех проверяли тщательно) и имеющие достаточно средств, чтобы тратить все те же 100 долларов за ночь за сомнительное и малоперспективное удовольствие лечения души. Подразумевалось, что прохождение такого рода курса повышает шансы человека на не возвращение в мир постоянной вмазки, однако по мне так это крайне сомнительно, особенно учитывая официальную статистику, которая утверждает, что 97% нарков продолжают свой путь в туман несмотря ни на что. Данные официальной статистики тоже на мой взгляд сомнительны. Допустим, никто ведь не знает, продолжил я вмазываться, откинулся или завязал, верно? откуда берутся подобные цифры для меня загадка, особенно учитывая анонимность предоставления услуг в частных клиниках, вроде той, в которой лежал я. Твердо знаю две вещи: прибыль, полученная подобными медицинскими учреждениями, налогами не облагается; за всю хуйню на третьем этаже у всех платили родите ли. Если на четвертом еще встречались персонажи, которые приезжали просто для того, чтобы сбить дозу, а потом сознательно вернуться к медленному (разумеется, все за свой счет), то на третьем этаже были только помещенные заботливыми родителями. В общем, первая неделя на четвертом была обязательная программа, остальное время (не ограниченное сроками) произвольной. На момент моей вписки на этаж реабилитации, помимо меня там было только двое – девушка и юноша. Юношу, как сейчас помню, звали Алексей, как звали девушку, не помню, поэтому давайте назовем ее хотя бы Таней, это уже позднее к ней приклеилось прозвище пчелка. Прозвище это она получила из–за того, что на левой груди у нее была вытатуирована пчела «это потому что я сладкая как мёд», — любила говорить она. По части пребываний в клиниках она была самой большой докой из всех присутствовавших. Она попробовала их все. Одну за другой. По очереди. Ее даже заносило в какую–то совершенно жестокую лечебницу–тюрьму в Израиле… я не знаю, была ли она еврейкой, но про это местечко она рассказывала самые страшные вещи – говорила, что там лечат унижением и физическим воздействием. Привязывают к кроватям, бьют, плюют в лицо и так далее. Судя по тому, что она была с нами, этот метод тоже не сработал. ** Не помню, как ее звали. Прозвище, которое к ней приклеилось, было «тигрица». рыжая, с грубыми чертами лица, вечно алыми губами, Манька – облигация XX века. На груди татуировка оскалившейся, приготовившейся к прыжку тигрицы. Цвета рисунка пробиты плохо. Частенько рассказывала истории наподобие «и вот мы в этой квартире. И мы знаем, что он где–то здесь. Мы знаем. Мы ищем, заглядываем повсюду. Через час перестали на всё обращать внимания и на хуй вываливаем всё шмотьё из шкафов. Пока, наконец, мой не догадывается посмотреть под кресло. А он там приклеен снизу к дну. И тут нам идет звонок на мобилу, что нас пропалили. И мы берем чемодан и сразу на ленинградский вокзал. В общем, в Питере, все было как в кино, я лежала на кровати в номере и каталась по 100$ бумажкам. А потом мы купили всю наркоту, которую хотели. Через 2 месяца деньги в чемодане кончились. Мы боялись возвращаться в Москву. Но нас почему–то не искали». Все разговоры в этом месте сводились к тому кто, как, с кем, ког да, как сильно, в какую вену, почём?, вмазал, треснул, спалился и так далее. ** Заезд на третий этаж был доброволен. Минимум ты попадал на неделю, а дальше решай сам. Оглядываясь назад сейчас, мне кажется, что 90% лежавших во второй раз отказывались и выходили с чистой кровью. Наверняка на третьем этаже они были и уже знали, что он им ничем не поможет. Пребывание на третьем этаже также стоило порядка 100$ в сутки. ** Как я понял, наша «команда» психологов была совсем не ортодоксальной. Врачи – наркологи, занимавшиеся нами на этаж выше, посматривали на них как на шарлатанов. Я не могу точно сказать в чем заключалась их концепция. Если система 12 шагов – самая распространенная на широких наркоманских просторах – еще имеет какие–то конкретные очертания и последовательность действий, которые надо предпринять, чтобы не колоться, то как именно это видели наши врачи я сказать не могу. Практиковались сеансы индивидуальные (днем) и групповые (вечером), когда нас всех то погружали в гипнотическое состояние, то расспрашивали о происходящих внутри изменениях. А изменения были. Не знаю как остальные, я эмоционально был ближе к 14–летнему возрасту, чем к своему реальному, составлявшему 22. Вполне возможно, что свое воздействие оказывали таблетки, которые нам выдавали дважды в день. Что именно нам давали я никогда не знал, меня это и не интересовало. Мой рацион был самый маленький. Остальные посетители третьего этажа постоянно просили то снотворного, то лекарства от аллергии, в общем, были готовы съесть что угодно, лишь бы держать себя подальше от трезвого состояния. Учитывая, что у большинства лежавших стаж был конкретный, их неприятие реального трезвого мира объяснимо. Он просто не был привычен. ** В течение первой недели все каюты на третьем этаже оказались заняты. Француз, лежавший со мной на четвертом, на третьем прожил со мной всего несколько дней, после чего сказал, что здесь его не прёт и уехал лечить душу в Сибирь. Что случилось с ним в дальнейшем, я не знаю. Надеюсь, он завязал. ** Кормили нас, должен сказать, хорошо. Приехав в больницу с весом, составлявшим 55 кг, за первые две недели я набрал 10, и снова стал вписываться в нормальные стандарты. ** индивидуальный психолог был у каждого. Некоторым повезло, и ими занимались симпатичные девочки – практикантки, смотревшие на настоящего живого наркомана широко открытыми глазами, мне же достался здоровый добродушный человек среднего возраста по имени Макс. Макс был человеком неторопливым и вдумчивым. Наши сеансы обычно длились долго, я не был из тех, которые предпочитали молча дожидаться окончания своего срока в больнице и с выходом на свободу начать все заново. Думаю, Макс это понимал, и старался выжать из общения со мной мой собственный максимум. Разговоры были на довольно обычные «жизненные» темы. По большому счету, за те годы, что я употреблял, они все потеряли значение, и мне приходилось осознавать и понимать свою жизнь заново. Семья, религия, профессия, женщины, все перечисленное было тем, с чем мне предстояло жить дальше, и я не представлял себе как. Макс тоже не знал, что именно надо делать дальше, поэтому предпочитал задавать вопросы. ** читать книги, помимо лежащих на полке в кабинете врачей запрещалось, на полке стоял Пушкин. Также запрещались любые виды деятельности, носящие развлекательный характер: никакой музыки, никаких кроссвордов, никакого телевизора. Наркоманам оставалось сидеть вдоль стен и разговаривать. Решетки на окнах и охранники с овчарками добавляли ощущению изоляции. Несмотря на то, что лечение было добровольным, платили за все родители, так что можно сказать, что они заказывали музыку. ** — если буду драться я, это будет несерьезно, — все были вынуждены сходу согласится с человеком любившим получить в голову, — поэтому будешь драться ты, — его палец указывал на меня. Что либо возражать мне показалось бессмысленным, логика «раз я не могу, рассказал ты, значит и доказывать тебе» для меня тогда работала. Руслан тоже был не против и нам одели перчатки. По масштабам заведения, где процветала скука, событие было крайне значительным и тренажерный зал был полностью упакован любопытными пациентами. Роль распорядителя взял на себя Штанга, который бегал вокруг, наматывал будущим соперникам бинты, одевал перчатки (каким–то образом оказавшиеся в его сумке) и оглашал правила: — в пах не бить, ногами не бить. Готовы? Поехали! Мы подняли руки и стали присматриваться друг к другу. Весовая категория была примерно одной и той же, но Руслан был выше сантиметров на 15. Посчитав, что особого резона ждать нет, я выбросил два плохих длинных. Первый пришелся в перчатки, второй между ними, но лица Руслана он не задел, и Руслан мгновенно сориентировавшись нанес мне правый прямой в нос. Боли я не почувствовал, но увидел, что моя майка окрасилась в красное. Я встал на одно колено, чтобы у меня было время остановить кровь. Руслан оценил эту ситуацию по своему и бросился добивать. Боли я не чувствовал. Я не был удивлен происходящим, я был абсолютно спокоен. Единственное, что меня тревожило, так это тот факт, что Руслан не был джентльменом и не дал мне привести свое лицо в порядок. Окружающие поняли, что дело принимает не тот оборот, на который они рассчитывали, и бросились оттаскивать Руслана. В первых рядах миротворцев был Штанга. Дежурный врач смотрела на это из дверей в зал и только качала головой. Что она мог ла сделать с толпой наркоманов, в конце концов? Я встал со своего преклоненного колена и смотрел вокруг. Видимо вид моей майки и разбитого носа действительно бил по психике, потому что большинство народу выглядело действительно испуганными. Я был спокоен, развел руками и улыбнулся, давая понять, что у меня все в порядке. Транквилизаторы. Спустя несколько часов все, посчитав вопрос разрешенным, сидели в одной палате, дружелюбно продолжая обсуждать свои достижения на героиновом фронте. ** Рома, он же «Андрей», он же «Штанга», он же «Гантеля» был во всех смыслах замечательной личностью. За пределами заведения его имя было Рома, но по настоянию отца – генерала МВД, на третьем этаже он носил имя Андрей. Вполне возможно, что было все наоборот, это неважно, потому что всё равно все звали его штанга. Он был реально здоровым парнем. Он любил рассказывать истории своих участий в спаррингах с профессиональными боксерами. Как я понял, в основном в роли груши. «вот представляешь, второй раунд, тебе уже в голову наложили так, что звездочки мерцают и нужно продержаться еще тридцать секунд!» — так он рассказывал о своих спортивных достижениях, глаза у него при этом горели. Как он умудрился связаться с наркотиками, было загадкой. Наверное, это произошло из–за сращивания мелкого криминалитета со студентами младших курсов школы МВД, где Штанга учился по настоянию отца – генерала МВД. ** отец просил меня рассказать об этом состоянии, когда я только оказался в городе после больницы. Наиболее точно отражавшим суть описанием мне показалось «ну, вот представь себе, что у тебя были три ноги, одну отняли и теперь надо учиться ходить на двух». Сейчас мне кажется больше подходящим описание ситуации с Ильей Муромцем – на печи лежал, теперь надо снова учиться ходить. ** Еще одним синдромом отнятия был гормональный всплеск во внутренних органах пациентов. Либидо больше не было подавлено опиатами, и все вдруг обнаружили, что у людей существует пол. Не знаю, было ли это частью задумки наших врачей, но все мгновенно разбились на парочки. Мне досталась Саша. По нескольким причинам: она была самая симпатичная, кололась она в мышцу, что было все равно, что нюхать и это было мое любимое имя. Этих причин было со всех точек зрения достаточно. Руслану досталась Маша, а Штанге Пчелка. Дуба предпочитал одиночество. ** Однажды в очередной раз прохаживаясь по коридору от зала и обратно, я не мог не обратить внимание на то, что Руслан, как мне показалось, излишне дружелюбно разговаривает с Пчелкой. ** нахождение после отбоя, который случался в 10 вечера, где–либо помимо собственной постели запрещалось, но установить реальный контроль за соблюдением этого правила было невозможно. Врачи тоже были людьми, и им нужно было ходить домой к своим семьям, поэтому по ночам за нами пытались приглядывать медицинские сестры, работавшие на четвертом и пятом этажах. Забот у них хватало и без нас, и, поскольку, особо буйным никто из нас не был, они нам позволяли некоторые вольности. Как я уже говорил, в наркоманах снова бурлила кровь и мы сидели с Сашей на кровати и обсуждали наше будущее: — мне надо будет развестись с мужем, а тебе решить вопрос с работой, — наши мозги были в таком плачевном состоянии, что перспектива связать свои жизни действительно казалась реальной. — с работой будет трудно. У меня, конечно, есть диплом за четвертый курс, но, думаю, что родители будут настаивать на том, чтобы я доучился и пятый. — да к черту родителей! Тебе надо уехать от них. Когда я разведусь, у нас будет квартира, ты будешь работать, я буду работать, все будет хорошо. Она была сухая, словно песок, и сквозь нее мне приходилось продираться. Никакого удовольствия я не испытывал. Она видимо тоже, потому что спустя 15 секунд моих попыток прорваться в нее до конца, она взвизгнула «я так больше не могу», после чего убежала в туалет. Из туалета послышались звуки рвоты. Преодолеть ее боязнь секса нам не удалось. ** У всех были прозвища, никто не пользовался именами. Моим прозвищем стало – «Элвис», потому что я постоянно напевал мелодии Короля себе под нос. 123 Уверен, что знаковый статус МГИМО получил не благодаря уровню преподавателей или учеников, а тому, что во времена глубокого Советского Союза институт был единственным окном для прорыва за границу. К тому самому, чего не было здесь. Инстинктивно люди возвели на пьедестал то, что давало свободу. Пусть и ограниченную территорией посольства. Хотя, с другой стороны, вполне возможно, что я излишне романтизирую среднестатистического советского гражданина, и квартирный вопрос уже испортил его к тому моменту в достаточной степени, чтобы ценить не свободу, а факт наличия видеомагнитофона. ** Подъезд – всегда самое надежное пристанище для торчка. подъезд укроет тебя от жары днем и от холода зимой. поможет спрятать в распределительных щитках, темных углах и батареях тару, спрячет тебя от мусоров, родителей или приятелей, встречи с которыми необходимо избежать. подъезд даст тебе побелку, которую можно досыпать в чек, откроет тебе почтовый ящик, через который можно передать медленный или мусорный ящик, в который можно скинуть ненужный тебе баян. предоставит тебе ступеньку, на которой можно сидеть во время бесконечного ожидания. подъезд это твой главный друг, если ты — наркоман. подбери код к домофону, и у тебя есть всё. ** Как я это понимаю, уехать на той самой восьмерке помогли 3 вещи. Порядок произвольный. Это были: я сам, моя семья и литература. И еще может быть Бог… так что можно сказать вещи и Бог, если это действительно был Он. ** Отсутствие всякой информации о любых признаках наркотического опьянения тоже потворствовало употреблению. Никто не знал даже элементарного – что у человека от героина зрачки узкие как игольное ушко, он теряет в весе, постоянно чешется, не любит воду (не знаю почему, но то, что это так – непреложный факт) и постоянно залипает, то есть его глаза смыкаются, как будто он не спал несколько дней и готов вырубится прямо сейчас. ** Мальчиком я был именно что «солнечным». Не, то, что я пытаюсь приукрасить действительность, тем более, что те времена 100 лет как прошли, просто стараюсь объективно смотреть на вещи. Любая девчонка в школе была моей, я плотно увлекался спортом и театром. Я смотрел на все широко открытыми глазами, мне казалось, что дальше со мной может происходить только хорошее, несмотря ни на что. ** Особенно всем по душе пришлась песня (песнь?) гусляра «Соловушка» на стихи Есенина. Интересно, есть ли подмена в христианстве, когда играют гимны на стихи самоубийц? А стихи там действительно хорошие, светлые: ** мать уже подошла к краю отрицания того факта, что я наркоман. Дошло до того, что деньги нельзя было держать дома. Постулат «never underestimate the power of denial» висел на волоске. ** ** чтобы полностью осознавать этот бардак, могу сказать, что в тот момент, когда мы с Настей вовсю употребляли героин, меня, вместе с 90 другими процентами учащихся курса вызывали в кабинет, где предложили пойти служить во внешнюю разведку. Что они собирались разведывать, предлагая службу наркоману неизвестно. Середина 90–ых полный бардак. ** в том случае, когда я из–за родителей не мог слишком долго мутить, Галкин оставался дожидаться один, а потом клал аккуратный маленький конвертик на прутья черной внешней двери. Я, чтобы забрать свой вечерний дозняк, выходил на лестничную площадку под предлогом того, что выношу мусор. Просто сказать, что я иду встречаться с Галкиным было нельзя – мать уже знала от новых дворовых знакомых, что он «бывший» наркоман, и общение с ним мы старались не афишировать, тем более, что уже пришел тот период, когда она стала интересоваться с кем это я разговариваю по телефону. ** ** Вы заметили, как часто воров в законе сажают в тюрьму из–за наркотиков? Это происходит по двум причинам: им запрещено работать их законами (а их законы это некий абсолют морали «объективность поступка»), и у правоохранительных органов всегда есть возможность «подкинуть» им статью. ** Алла Ивановна посматривала на все происходящее с недоверием и скептицизмом. Она явно не хотела иметь ничего общего с тем, что происходит. Она была врачом – наркологом и, видимо, знала, что борьба с наркоманией с помощью гипноза, веры в бога, пробуждения в них самых лучших побуждения обречена на провал. Она твердо верила в фармакологию, и это мнение основывалось на многолетнем опыте общения с подобными нам. Она была вынуждена смотреть на все, что происходит, не вмешиваясь, ее полномочия сводились только к выдаче таблеток. Насколько я могу судить, бригада мозгоправов, занимавшихся нами на третьем этаже подписала какое–то соглашение о разделе полномочий, согласно которому Детокс отвечал за таблетки, а они за психологическую подготовку наркоманов к трезвой жизни, так что полномочия Аллы Ивановны сводились к заполнению пластиковых стаканчиков необходимым количеством таблеток. Что именно она туда клала, я не знаю, но мое сознание было настолько непривычно к трезвому образу жизни, ч то мне казалось, что после принятия таблеток по моему мозгу и восприятию действительности проходит ковшовый экскаватор. Всем остальным обитателям это состояние явно нравилось и они постоянно просили подбавить себе чего–нибудь еще, начиная от простого снотворного, и заканчивая «чем–нибудь на ваш вкус». Алла Ивановна как могла боролась с этими желаниями кайфануть хоть на чем–то и отказывала. ** Кабинет Аллы Ивановны был последним по коридору, сразу после кабинета мозгоправов и напротив тренажерного зала. Я постучал и вошел, врач сидела над какими–то бумагами. – здравствуйте, Алла Ивановна, — да, Игорь, добрый день. – вы знаете, я к Вам с просьбой. Я как–то не очень хорошо себя чувствую, и хотел бы, чтобы мне давали минимум таблеток. – а что у тебя не так? – я чувствую как будто смотрю на мир сквозь мутное стекло, мое сознание расплывается, мне трудно концентрироваться, я чувствую как будто реальность очень далека от меня и я не могу к ней пробиться. – понятно, хорошо, я буду тебе давать только витамины и таблетки для печени. – спасибо большое. Алла Ивановна встала со стула и подошла ко мне – ну, а как у тебя дела в целом? – нормально, — я пожал плечами, — тебе нравится здесь находится? Есть какие–нибудь жалобы? – нет, других жалоб нет, а находиться здесь никому не нравится, я хочу домой. – и что дальше? Что ты будешь делать? – ну, я совершенно точно не собираюсь в п ервый же день выпить банку джин–тоника и выкурить плитку гашиша, как многие из здесь присутствующих, — большинство лежавших действительно собирались запихнуть в себя что–нибудь при первой же возможности, я действительно и честно не хотел этого. Никакого смысла в том, чтобы возвращаться в реальность, в которой ты постоянно испытываешь боль, я не видел. Алла Ивановна вздохнула – почему–то мне кажется, что шансы выкарабкаться из этого всего есть только у тебя. Ладно, посмотрим, у тебя есть минута? –она говорила с такой интонацией, будто делала мне одолжение. – я думаю, что пролежу здесь еще несколько недель, так что минута у меня есть. Алла Ивановна снова кивнула и подошла к своему столу. Взяв несколько листов А4, она положила их на пол и озвучила инструкции: — я буду задавать тебе вопросы, а ты постарайся отвечать на них максимально правдиво. После каждого ответа, тебе нужно будет сделать шаг вперед и наступить на следующий лежащий лист, ты понял? – да, я понял, — я встал на н ачало дорожки из белых листов, — Алла Ивановна встала рядом.! Я не понимал, что происходит, и мне было трудно сконцентрироваться. – кого ты в этой жизни любишь? – я задумался, — наверное свою семью, свою собаку… — я не знал кого люблю и ответил первое, что пришло в голову. Героин не признает любви иной, кроме любви к самому себе. ** Шары Андрея с каждым разом становились все меньше. ** На день рождения мать подарила мне месячный проездной на метро. Естественно, она понимала, что я был причиной продажи такого количества денег. И естественно она могла обвинять меня в воровстве, но этот подарок стал квинтэссенцией наплевательского отношения родителей к моей жизни. Говоря образно, я с самого детства получал на дни рождения только проездные, пока родители были увлечены получением кайфа от жизни. Мой способ в отличие от их оказался незаконным, опасным для жизни и социально неприемлемым. Мать жалела денег, отцу, как и прежде, было все равно. Я даже думаю, что в том, что пропадали деньги, он обвинял ее. Женщинам часто не хватает бифштексов в морозилке и бриллиантов на шее. ** Я всегда хотел быть не тем, кем хотели меня видеть родители. На все мои увлечения им было наплевать с самого детства. К окончанию школы при выборе дальнейшего жизненного пути я склонялся к лицедейству, и всем казалось, что у меня может получиться. Желанием же родителей было обеспечить себе спокойную старость, в которой они бы имели возможность не тратить на меня деньги, а в оптимальном варианте, получить собственное полное содержание. Они хотели вести в старости тот беззаботный образ жизни, который вели большую часть своей сознательной жизни. Основная идея была проста и понятна – актеры не зарабатывают ничего, юристы зарабатывают много, а значит, я должен был стать юристом – международником. ** собирались на центре (именно так называется в МГИМО центральный вход), попивая минеральную воду с добавлением сока "Вера". ** ** ** “Конечный результат употребления мусора — особенно это касается пристрастия к героину, когда наркоману доступны большие дозы, — постоянное подавление затылочных долей и состояние, весьма напоминающее предельную шизофрению: полнейшее отсутствие аффекта, аутизм, практически полное прекращение деятельности мозга. Наркоман может по восемь часов кряду только лишь разглядывать стену. Он осозначт всч, что его окружает, но это всч не имеет эмоциональных коннотаций и, следовательно, — не интересно. Вспоминать период тяжелой наркомании — это как прокручивать назад пленку с записью событий, пережитых только передними долями мозга. Плоские констатации внешних происшествий. "Я сходил в магазин и купил бурого сахарного песку. Пришел домой и съел полкоробки. Вкатил себе три грана, и т.д." Полное отсутствие ностальгии в таких воспоминаниях. Однако, как только потребление мусора падает ниже нормы, субстанция отказа затопляет всч тело.” день за днем и день изо дня. оглядываясь назад ты видишь только серую массу похожих друг на друга дней. видишь последовательность простых действий, никак не очерченных эмоционально. на этом сером фоне вспоминаются только мусора, особо жестокие ломки и особо блаженные облегчения после ломок. все остальное серый поток равнодушия и однообразия. ** “Моряк засмеялсятрижды. Потом остановился и завис неподвижно, вслушиваясь в себя. Он нащупалнеслышную частоту мусора. Лицо его разгладилось, будто высокие скулы облилжелтый воск. Он выждал полсигареты. Моряк умел выжидать. Но глаза его горели отвратительным сухим голодом.” пожирая весь возможный подкожный жир, медленный иссушает твою кожу, делая ее совершенно невосприимчивой к инфекциям. никаких прыщей, только искушенность и обтянутость скул. идеальный череп. ** Критическая точка соскока — не ранняя фаза обостренной болезни, а финальный шаг на свободу от мусорной среды… Начинается кошмарная интерлюдия клеточной паники, жизнь зависает между двумя способамибытия…!!!!!!!!!!!!! ** LAST Пока я писал все эти буквы, передо мной встал вопрос, который, наверное, должен был встать изначально, но почему–то не встал. Самый простой вопрос из всех, которые можно поставить. «Зачем ты пишешь это?» Я задал себе его и не нашел ответа. Перебрав возможные версии, я был вынужден отбросить их как несостоятельные: я не пытался выговориться, чтобы облегчить себе жизнь, скинув с плеч груз воспоминаний, не пытался упредить кого–то от ошибок, благо это в любом случае бесполезно, и уж если вам суждено в своей жизни колоться героином, то вы от этого не убежите. Я не пытался показать убожество жизни законченного наркомана, не пытался заставить родителей следить за детьми. Нет, это все не то. Наиболее близким ответом мог бы стать девиз У. Берроуза «не поддавайтесь наркоистерии». На том я и остановлюсь, потому что главное заблуждение нашего общества состоит в том, что наркомания это безнадежно. Поверьте мне, вовсе нет, любой наркоман имеет кучу шансов на то, чтобы излечиться. Просто д ля этого должно придти его время. Время, когда он достаточно устанет от боли, чтобы сказать себе «стоп» раз и навсегда. У 90%, кто каким–либо образом упоминался в повествовании, уже давно нет никакого отношения к этому миру. Чуть ли не у всех есть дети. Остальные 10% мертвы. Думаю дети тех, кто выжил никогда не будут употреблять наркотики, у них будут те, кто им просто и откровенно расскажет о перспективах. Меня много раз спрашивали «как тебе это удалось?» — любой врач нарколог, если бы ему потребовалось ответить за меня сказал бы «а ему не удалось. Ему и не удастся никогда. Жажда уколоться в нем будет жить вечно. К нам приходили и 50–летние, которые сначала хотели вспомнить молодость, а потом вдруг обнаружили себя сидящими на жесткой системе». Да, нарколог, конечно, прав. Жажда кайфа будет сидеть в наркомане всегда. Нарколог ошибается в другом, — эта самая жажда кайфа была во мне, по моему глубочайшему убеждению всегда – с самого рождения. А героин был самой мощной и самой тяжелой формой жажды. Для меня желание чувствовать себя хорошо, ничего для этого не делая естественно. И вот, на момент, когда я пишу эти строки, я 8 или 9 (не буду считать срок точно, потому что мне, в отличие от нарколога, он не интересен), я ни разу не срывался. Передо мной много раз лежал героин, я ни разу к нему не притрагивался. И сколько бы раз не лежал, думаю такого желания не возникнет. Почему? Для м еня вполне очевидна связь боль – героин. За те 6 лет, что я провел, употребляя его, я понял, что наслаждение есть оборотная сторона, героина, а не лицевая. И только так. Чем дольше ты его употребляешь, тем дольше ты видишь эту самую лицевую часть, она увеличивается пропорционально тому времени, что ты торчишь. Какой идиот выберет жизнь в постоянной боли? Я, разумеется, не гений, вполне понимаю, что избежать в этой жизни боли совсем не удастся никоим образом, но зачем же увеличивать тот срок, во время которого ты ее испытываешь? Но этот аргумент не главный. Мой организм помнит о нем на клеточном уровне, но приказы всегда исходили не от твоего тела, а от твоего духа. И вот этот самый дух нашел совсем иные источники кайфа, источники наслаждения. Вполне социально приемлемые и не укорачивающие жизнь. Самую большую услугу, сам того не зная, мне оказал Штанга. Начав заниматься железом, качая его каждый день, день ото дня, я получал ту самую мышечную радость, которой называется вброс в мозг эндорфинов, получаемый после физических упражнений. Прекратив колоться, я перерастал получать кайф из внешних источников, занятия же в тренажерном зале, пусть и не в таких количествах, которые возможны, после хорошего укола, приносили организму то самое химическое соединение, которого не хватало. Но это не было самым главным – через три – четыре месяца упорных тренировок, я увидел реальные результаты в зеркале. Прибавив n–ное количество килограмм, я стал все больше напоминать уверенного в себе человека. Трудно быть не ув еренным в себе, нарастив такое количества мяса (настоящего мяса). Трудно бояться встречи с кем–либо, будучи готовым противостоять насилию. Все героиновые наркоманы при встрече с грубой, физической силой, а то и с просто реальной угрозой ее применения, убегут, и это я могу вам гарантировать. В основе любой героиновой зависимости лежит слабость, порок воли, неуверенность в себе. Когда ты с каждым упражнением становишься дальше от слабости внутри, ты перестаешь бояться. И это неземной кайф, которого ты до этого никогда не испытывал, когда ты всего боялся. Тренажерный зал стал первым кирпичиком, из которого выстроилась моя замена героину. Уже через полгода на этом – первом кирпичике можно было строить другую жизнь. Тогда же отец нашел мне низкооплачиваемую работу по юридической профессии. Спустя год после выхода я снял Я всегда воспринимал литературу сквозь призму плохого учителя в школе и творчества Максима Горького. Каково же было мое удивление, когда я открыл свою первую книгу Чарльза Буковски, который бывал так пьян, что не мог открыть дверь. Потом первую книгу Шарля Бодлера, который чувствовал себя богом, съедая кусок гашиша. Потом первую книгу Уильяма Берроуза, который валялся в потной койке на третью ночь ломки. Передо мной был совершенно другой мир. Мир людей, пишущих о реальном, о том, что существует, о том что действительно есть. Мире, полном того, о чем я раньше не знал. Мире о том, который я знал, но, о котором, думал нельзя писать – мире алкоголя, женщин, наркотиков, ужаса, боли, страданий, изысканий. И это было началом. Я увидел тысячу жизней, которые можно прожить. Полных всего. Полных чего–то помимо зависания на лестничной клетке в ожидании барыги. Все они ждали меня: Гамсун и Фанте, Сартр и Хаксли, Селин и Керуак, Рембо и Верлен, Достоевский и Эллис. Книга за книгой мои нов ые знакомые заставляли меня проживать чью–то еще жизнь, и все эти жизни были тем, что я каждый раз видел за окном. Эта литература отражала реальность и была этим безумно хороша! Сидя в схемной квартире, частенько голодая и не имея денег, чтобы добраться до работы, я жил вместе с героями книг, понимал их и радовался, что я такой не один, что существовали тысячи таких же ребят как я. В этом было очень много романтики. Вокруг меня плясали стены, я был жив, и это, безусловно, был кайф! Отличный от героинового, другой, живой и гораздо более многообразный. И третий кайф – the last, but not the least – женщины. О них я напишу вам в следующий раз. (Ответить) |
|
MadSpirit
11-06-2009 02:17 |
|
сильно! Читал, отвлекаясь на работу, весь день… брр.. казалось за прочтение — сам подсел и слез… Надо в школах давать такое почитать!
(Ответить) |
|
vplusplus
11-06-2009 02:35 |
|
в школах как раз имхо не стоит. Сначала будут бояться всего вообще, а потом кто–нибудь их уговорит дунуть, они раскурятся, поймут, что их обманули, и решат, что обманули со всеми веществами вообще и все можно пробовать. Так почти всегда бывает с официальной пропагандой, которая марихуану к героину почти приравнивает.
(Ответить) |
|
SoulMaker
13-06-2009 01:47 |
|
Для молодых, неокрепших умов так и надо. Лет до 25–30 Мир черно–белый.
(Ответить) |
|
MadSpirit
15-06-2009 17:52 |
|
Да, солгасен с тобой.. в школах, может, и не стоит… но этот текст официальную пропаганду не напоминает вообще — он безмерно реалистичный и раскрывает многие аспекты, которые описать не так–то просто… В любом случае, чем больше людей эту историю прочитают — тем лучше… (Ответить) |
|
Placebo25
10-07-2009 02:22 |
|
умничка! все правильно говоришь! так и есть! :(
(Ответить) |
|
lamo4ok
05-10-2009 14:31 |
|
"Записки морфиниста". Кому это помогло? Через пару лет прочтения ты напрочь забываешь об этом произведении. И вспоминаешь только лет через десять, случайно натыкаясь на него, перечитывая "Мастер и Маргарита".
(Ответить) |
|
chienna
16-06-2009 02:20 |
|
proval:клевый текст) хороший язык) захватил нафик) 2.5 часа пролетели незаметно)
(Ответить) |
|
erema
01-07-2009 03:38 |
|
Спасибо, дочитал.
(Ответить) |
|
jakut
05-09-2009 00:47 |
|
огромное спасибо
(Ответить) |
|
Her_Bullizhnikov
04-10-2009 02:45 |
|
читая комменты, уже скоро читал только заминусованные и в них вся соль — такое ощущение что в здесь резвится сплошное ройзман и ко. какой–то сплошной гитлер гитлер гитлер гитлер. и текст и комментарии — унылая (текст) истерия (комменты) на уровне тупых молодых и взрослых подмосковных говнарей. похоже на обсуждение на кулинарном форуме для любетелей маянезика с сыриком. один выкинет фотки и описание чего–то невкусного, некрасивого и аццки неполезного — и это нахваливает толпа урчащих и заливающих клаву слюнями криворуких даунов. Давайте давайте, заминусуйте уже к хуям. урча (Ответить) |
|
me_in_socks
21-10-2009 17:01 |
|
прочитала все. На работе. Прекрасно! (Ответить) |
|
me_in_socks
22-09-2009 00:35 |
|
нельзя такие вещи постить. Потому что это как–то не вяжется с окружающей гнусной реальностью.. Спасибо вам за то, что вы такие есть… Интересно, только мне попадаются последнее время на глаза вещи, которые заставляют меня рыдать?… (Ответить) |